Цифровые права в системе объектов гражданских прав: правовая природа, оборотоспособность и способы защиты

Введение

Цифровизация имущественного оборота изменила не только способы заключения и исполнения сделок, но и саму технику юридического существования имущественных прав. Если традиционное субъективное право могло быть зафиксировано в документе, реестре либо вытекать из договора, то цифровое право по смыслу статьи 141.1 Гражданского кодекса Российской Федерации существует и осуществляется внутри информационной системы, правила которой становятся частью его правового режима [1]. Тем самым законодатель связал юридическое содержание права с технологической инфраструктурой, установив особый способ легитимации управомоченного лица: обладателем цифрового права признаётся тот, кто в соответствии с правилами системы спо- собен им распоряжаться. Подобная конструкция усиливает оборотоспособность имущественных требований, однако одновременно создаёт риски технологической зависимости, потери доступа, коллизии между записью в системе и материально-правовым основанием приобретения права.

Актуальность исследования обусловлена тем, что российское регулирование цифровых прав развивается фрагментарно. Общие положения закреплены в статьях 128 и 141.1 ГК РФ, тогда как конкретные виды цифровых прав регулируются специальными законами: об инвестиционных платформах и утилитарных цифровых правах, о цифровых финансовых активах, а также рядом последующих актов финансового и информационного законодательства [2; 3]. В научной литературе сохраняется принципиальный спор: являются ли цифровые права самостоятельным объектом гражданских прав либо представляют собой лишь технологическую форму фиксации уже известных обязательственных, корпоративных и иных прав [6; 7; 8]. От ответа зависит выбор способов защиты, правила обращения взыскания, наследования, залога, виндикационной и обязательственной квалификации требований. Цель статьи состоит в формировании целостной гражданско-правовой модели цифровых прав, позволяющей разграничить объект права, запись в информационной системе и имущественное требование, удостоверяемое такой записью. Для достижения цели используются формально-юридический, системный, сравнительно-правовой и функциональный методы. Научная новизна выражается в обосновании двухуровневой конструкции цифрового права: на материальном уровне существует имущественное правомочие, а на инфраструктурном уровне — исключительный способ его удостоверения, осуществления и распоряжения. Эта модель позволяет не отрицать объектный статус цифровых прав, но исключает их необоснованное отождествление с электронными данными, токеном либо техническим кодом.

1. Цифровое право в системе объектов гражданских прав Статья 128 ГК РФ относит цифровые права к иному имуществу и одновременно помещает их внутри категории имущественных прав [1]. Законодатель, следовательно, не создаёт цифровую вещь и не распространяет на цифровые права право собственности в классическом смысле. Объектом выступает субъективное имущественное право, обладающее экономической ценностью и допускающее участие в обороте. Его цифровая характеристика указывает не на нематериальную природу любого электронного блага, а на специальный юридический режим: право должно быть прямо названо цифровым в законе, а содержание и условия осуществления должны определяться правилами отвечающей требованиям закона информационной системы. Обычная электронная запись о долге, бонусы программы лояльности или внутриигровой актив не становятся цифровыми правами автоматически.

Такой нормативный подход является закрытым: квалификация зависит от прямого указания закона. С одной стороны, это обеспечивает правовую определённость и препятствует произвольному признанию цифровым правом любого цифрового актива. С другой стороны, закрытость перечня снижает технологическую нейтральность регулирования. Экономический оборот создаёт новые токенизированные модели быстрее, чем законодатель способен называть каждую из них. Поэтому возникает разрыв между фактически обращающимися цифровыми ценностями и объектами, которым предоставлен полноценный гражданско-правовой режим. В доктрине обоснованно отмечается, что статья 141.1 ГК РФ имеет рамочный и в значительной мере отсылочный характер [7; 9].

Наиболее убедительным представляется разграничение трёх явлений. Первое — электронные данные как техническая информация, не обладающая самостоятельной имущественной ценностью вне системы. Второе — цифровой идентификатор или токен, выполняющий функцию уникального обозначения записи.

Третье — субъективное имущественное право, удостоверенное такой записью. Подмена третьего первым приводит к ошибочной «овеществлённой» концепции токена, при которой обладатель якобы владеет кодом как вещью. Однако экономический интерес участника состоит не в обладании последовательностью символов, а в возможности требовать переда- чи вещи, оказания услуги, выплаты денежных средств, осуществления корпоративного либо иного имущественного правомочия. Поэтому цифровой носитель и удостоверяемое им право должны рассматриваться как функционально связанные, но юридически не тождественные элементы.

Вместе с тем сведение цифрового права исключительно к форме фиксации также недостаточно. Закон связывает с информационной системой не только доказательство права, но и саму возможность его осуществления и распоряжения. Передача, залог, обременение либо ограничение распоряжения совершаются внутри системы без обращения к третьему лицу [1]. Следовательно, инфраструктурный элемент включён в юридический состав оборота права. Это отличает цифровое право от обычного требования, сведения о котором случайно внесены в электронную базу. Запись является не внешним доказательством, а конститутивным способом легитимации обладателя и совершения распорядительного акта. 2. Виды цифровых прав и проблема единства правового режима Первым специальным видом стали утилитарные цифровые права, предусмотренные Федеральным законом от 2 августа 2019 г. № 259-ФЗ. К ним относятся право требовать передачи вещи, передачи исключительных прав или прав использования результата интеллектуальной деятельности, выполнения работ и оказания услуг [2]. Их назначение состоит в привлечении инвестиций через инвестиционную платформу. По экономической функции такие права близки к токенизированным обязательственным требованиям, которые инвестор приобретает в обмен на финансирование проекта. Правовой режим сочетает нормы об инвестиционной платформе, обязательствах и цифровой фиксации.

Федеральный закон от 31 июля 2020 г. № 259-ФЗ закрепил цифровые финансовые активы как цифровые права, включающие денежные требования, возможность осуществления прав по эмиссионным ценным бумагам, права участия в капитале непубличного акционерного общества и право требовать передачи эмиссионных ценных бумаг [3]. Здесь цифровая форма используется для финансовых инструментов, а оператор информационной системы и оператор обмена выполняют функции инфраструктурных посредников. Отличие от утилитарных цифровых прав заключается не только в содержании требования, но и в повышенной публично-правовой регламентации эмиссии, учёта, допуска операторов и противодействия злоупотреблениям.

Наличие двух законов с одинаковым номером, но разными датами и предметом регулирования символически отражает фрагментарность нормативной системы. Терминология специальных актов не образует завершённой таксономии. Цифровое право, цифровой финансовый актив, утилитарное цифровое право, гибридное цифровое право и цифровая валюта соотносятся неоднозначно. При этом цифровая валюта не признана цифровым правом в смысле статьи 141.1 ГК РФ, хотя обладает имущественной ценностью и может учитываться в отдельных правоотношениях. Такая конструкция заставляет суд и участников оборота каждый раз определять, относится ли конкретный актив к имущественным правам, иному имуществу либо особому объекту с ограниченным режимом.

Для преодоления фрагментарности следует закрепить в ГК РФ общие признаки цифрового имущественного объекта, а специальные законы использовать для регулирования отдельных классов. Базовый режим должен охватывать: условия возникновения права; легитимацию обладателя; последствия ошибочной записи; переход права; залог и иные обременения; наследование; обращение взыскания; восстановление доступа; ответственность оператора системы. Специальные законы могут устанавливать ограничения субъектного состава, финансового допуска и публичного контроля. Такое распределение нормативного материала соответствует роли ГК РФ как акта системообразующей кодификации.

3. Оборотоспособность и совершение сделок с цифровыми правами Особенность оборота цифровых прав состоит в том, что юридически значимое распоряжение осуществляется посредством действий в информационной системе. Это означает, что традиционная модель сделки дополняется технологическим фактом: волеизъявление долж- но быть выражено способом, распознаваемым системой, а результат — зафиксирован в её реестре. Применимы общие правила о сделках и договорах, включая требования к воле, форме, дееспособности и отсутствию пороков воли, однако исполнение распорядительной сделки зависит от корректности программного алгоритма. Поэтому автоматическая запись не может безусловно презюмироваться правомерной, если она возникла вследствие взлома, технической ошибки, использования похищенного ключа или действий неуполномоченного лица. Правило о признании обладателем лица, способного распоряжаться правом по правилам системы, необходимо толковать как презумпцию легитимации, а не как абсолютное материально-правовое основание. Иное решение означало бы, что похититель средства доступа приобретает право только потому, что система допускает техническое распоряжение. Это противоречило бы принципам добросовестности и недопустимости извлечения преимущества из незаконного поведения [1; 4].

В споре между лицом, утратившим контроль над ключом, и добросовестным приобретателем необходимо учитывать характер системы, публичность реестра, возможность проверки истории операций, возмездность приобретения и распределение рисков между оператором и пользователями.

Сделки с цифровыми правами требуют ясного разграничения обязательственного и распорядительного эффектов. Договор купли-продажи или иной договор может создать обязанность передать цифровое право, но переход должен совершаться по правилам информационной системы. Если договор заключён, а запись не изменена, приобретатель получает требование к отчуждателю и, возможно, оператору, но не всегда становится обладателем права. Такая двухступенчатая модель сходна с переходом бездокументарных ценных бумаг, однако цифровые системы могут быть децентрализованы и не иметь единого лица, способного внести исправительную запись. Следовательно, законодательство должно допустить судебно подтверждённый механизм принудительного изменения записи либо создания замещающей записи.

Залог цифровых прав также нуждается в унифицированном регулировании. Экономическая функция залога предполагает публичность обременения и приоритет залогодержателя. В информационной системе это может обеспечиваться блокировкой распоряжения, многофакторным подтверждением либо отдельной отметкой. Но техническая блокировка не должна заменять соглашение о залоге и его существенные условия. Необходимо закрепить, что залог возникает при совокупности юридического основания и записи об обременении, если специальный закон не устанавливает иное. Аналогичный подход следует применять к аресту и обеспечительным мерам.

4. Защита цифровых прав и распределение технологических рисков Классические способы защиты, перечисленные в статье 12 ГК РФ, применимы к цифровым правам, но требуют адаптации [1]. Признание права должно сопровождаться технически исполнимым предписанием: восстановить запись, заблокировать неправомерное распоряжение, перевести право на контролируемый адрес либо обязать оператора создать новую учётную единицу. Простое декларативное решение суда может оказаться бесполезным, если информационная система не предусматривает вмешательства администратора.

Поэтому ещё на стадии допуска системы к обращению цифровых прав должны устанавливаться процедуры исполнения судебных актов и чрезвычайного восстановления.

Виндикационная модель применима ограниченно. Цифровое право не является вещью, а потому статья 301 ГК РФ не может использоваться непосредственно. Вместе с тем потребность в возврате индивидуально определённого цифрового актива от неправомерного обладателя объективно существует. Решением может стать специальный восстановительный иск, функционально сходный с требованием о восстановлении учётной записи по бездокументарной ценной бумаге. Такой иск должен позволять прежнему обладателю оспорить запись и потребовать перевода права, а добросовестному приобретателю — защищаться при наличии предусмотренных законом условий. Прямое применение вещно-правовых норм по аналогии должно быть осторожным, поскольку оно способно разрушить обязательствен- ную природу удостоверяемого требования.

Особое значение имеет ответственность оператора информационной системы. Оператор определяет правила доступа, архитектуру идентификации, порядок фиксации операций и меры кибербезопасности. Поэтому он не может рассматриваться как полностью нейтральный технический субъект. При сбое, несанкционированной операции, двойном учёте или невозможности исполнить судебный акт оператор должен отвечать за нарушение собственных инфраструктурных обязанностей. В предпринимательской сфере оправдана повышенная ответственность независимо от вины, если оператор не докажет воздействие непреодолимой силы либо исключительную вину пользователя. Внутренние правила системы не должны позволять заранее исключить ответственность за грубую неосторожность, дефект архитектуры или отсутствие обязательных мер защиты.

Одновременно нельзя возлагать на оператора все последствия компрометации пользовательского ключа. Распределение риска должно зависеть от того, кто контролировал фактор аутентификации, какие меры безопасности предлагались, было ли своевременно сообщено о компрометации и мог ли оператор заблокировать операцию. Целесообразно законодательно закрепить презумпцию ответственности профессионального оператора за несанкционированное распоряжение, опровержимую доказательством умысла или грубой неосторожности пользователя. Такая модель уже известна регулированию электронных платежей и отвечает информационной асимметрии между оператором и обычным участником.

Проблемным остаётся наследование цифровых прав. Формально они входят в наследственную массу как имущественные права, если не связаны неразрывно с личностью наследодателя. Однако доступ может быть утрачен вместе с закрытым ключом, а правила системы — не предусматривать подтверждение прав наследника. Нотариус и суд должны иметь возможность направить оператору обязательное распоряжение о блокировке и переводе права после установления состава наследства. Секретность ключа не может превращаться в основание прекращения имущества, если материальное право доказано и система допускает административное восстановление. Для децентрализованных систем необходимо заранее использовать механизмы наследственного доступа, мультиподписи или доверенного восстановления.

5. Направления совершенствования гражданского законодательства Первое направление состоит в уточнении статьи 141.1 ГК РФ. Целесообразно прямо указать, что цифровое право является имущественным правом, юридическое возникновение, осуществление и распоряжение которым обусловлены записью в информационной системе. Это позволит объединить материальную и инфраструктурную стороны конструкции и устранить спор о том, является ли цифровым правом код. Одновременно следует закрепить, что техническая возможность распоряжения создаёт опровержимую презумпцию принадлежности, но не легализует неправомерное приобретение контроля.

Второе направление — установление общих требований к информационным системам: идентифицируемость операций; неизменность истории либо фиксация корректировок; возможность наложения судебного запрета; процедура восстановления доступа; сохранность данных; раскрытие рисков; аудируемость алгоритмов. Эти требования могут различаться в централизованных и распределённых системах, однако минимальная способность обеспечивать исполнение закона и судебного решения должна быть обязательной. Информационная система не может выводить имущественный оборот из-под юрисдикции только за счёт технической необратимости. Третье направление связано с введением специального иска о восстановлении цифрового права. Его предметом должно быть признание за истцом статуса обладателя и возложение обязанности совершить необходимые записи. Ответчиками могут выступать текущий обладатель и оператор. Закон должен урегулировать защиту добросовестного приобретателя, пределы обратимости операций и компенсационный фонд на случай, когда возврат права невозможен. Такой фонд целесообразен для систем с массовым оборотом и профессиональным оператором.

Четвёртое направление — унификация правил об обращении взыскания, банкротстве и наследовании. Судебный пристав, финансовый управляющий, нотариус и суд должны иметь законный канал взаимодействия с оператором. В реестрах следует предусмотреть отметки об аресте, конкурсной массе и наследственном производстве. Отсутствие таких механизмов создаёт «технологический иммунитет» имущества от требований кредиторов, что нарушает равенство участников оборота. Пятое направление — разграничение цифровых прав и иных цифровых активов.

Не всякая экономическая ценность должна включаться в статью 141.1 ГК РФ, однако отсутствие статуса цифрового права не должно означать гражданско-правовую невидимость. Для цифровой валюты, внутриигровых активов, токенов доступа и иных объектов следует определить минимальный режим как иного имущества, если они имеют оборотную стоимость, допускают отчуждение и не запрещены законом. Это позволит применять нормы о неосновательном обогащении, причинении вреда, наследовании и банкротстве без искусственного расширения понятия цифрового права.

Заключение

Цифровое право представляет собой не электронную вещь и не простой технический код, а имущественное субъективное право, для которого информационная система является конститутивной средой возникновения, осуществления и распоряжения. Его специфика состоит в сочетании материально-правового содержания и инфраструктурной формы легитимации. Поэтому цифровые права оправданно включены в систему объектов гражданских прав, однако их режим не может быть построен исключительно на автономных правилах программного кода. Действующее регулирование обеспечивает базовую легализацию цифрового оборота, но не формирует завершённой системы защиты. Наиболее уязвимыми остаются вопросы ошибочной и неправомерной записи, восстановления контроля, добросовестного приобретения, залога, наследования, обращения взыскания и ответственности оператора. Для их решения необходимо дополнить ГК РФ общими нормами о цифровых имущественных правах, закрепить опровержимую презумпцию легитимации лица, контролирующего запись, и предусмотреть специальный восстановительный иск. Предлагаемая двухуровневая модель позволяет сохранить технологическую гибкость и одновременно подчинить цифровой оборот основным началам гражданского права: автономии воли, равенству, добросовестности, защите доверия и судебной восстанавливаемости нарушенного права. В перспективе именно способность правопорядка исправлять технологические ошибки и обеспечивать исполнение судебного решения станет главным критерием зрелости института цифровых прав.