Влияние правового регулирования информационного пространства на формирование ценностей современного общества

Нормативные основания защиты ценностного ядра в цифровой среде 9 ноября 2022 года был подписан документ, определивший вектор государственной политики в информационной сфере на десятилетия вперед. Указ Президента РФ №809 закрепил перечень традиционных российских духовно-нравственных ценностей, к которым отнесены следующие категории:

- жизнь, достоинство, права и свободы человека; - патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу; - крепкая семья и созидательный труд; -приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие и справедливость; - историческая память и преемственность поколений, единство народов России [6]. Этот перечень не остался декларацией.

Он стал отправной точкой для последующего законодательного развития, встроившись в логику Доктрины информационной безопасности и целого ряда подзаконных актов.

Возникает вопрос: способно ли право, инструмент по своей природе формально-процедурный, действительно формировать ценностные установки миллионов людей, ежедневно взаимодействующих с цифровым контентом? Практика, впрочем, демонстрирует иное – правовая норма редко работает сама по себе, она встроена в систему институтов, от системы образования до платформенного модерирования.

Полякова и Троян, рассматривая обеспечение суверенитета в информационном пространстве как стратегическую задачу национальной политики, отмечают трансформацию общественных отношений и появление новых атак в информационной среде, требующих законодательного реагирования [8]. Речь идет не столько о точечных запретах отдельных ресурсов, сколько о выстраивании целостной архитектуры регулирования, охватывающей и технологический, и содержательный уровень информационного обмена.

Здесь стоит сделать оговорку: далеко не всякое правовое предписание автоматически меняет поведенческие паттерны аудитории. Законодательный запрет пропаганды деструктивного контента, зафиксированный, в частности, применительно к социальным сетям и мессенджерам, работает эффективно лишь при наличии инфраструктуры выявления такого контента [9]. Цимбал, анализируя распространение деструктивной информации в цифровых каналах коммуникации, указывает на специфику отбора аудитории экстремистскими группами по возрасту, вероисповеданию, социальному положению и психологическим особенностям [9]. Получается своеобразный парадокс: закон формулирует запрет в общем виде, а правоприменение сталкивается с крайне дифференцированной, персонализированной практикой распространения нежелательного контента.

Мещерякова, обращаясь к вопросам правовой охраны традиционных ценностей в контексте духовно-нравственной и религиозной безопасности, фиксирует существование реальных угроз для развития российского общества, корни которых она связывает с навязываемой деструктивной идеологией извне [4].

Формулировка резкая, но она отражает вполне устойчивую тенденцию в отечественной юридической доктрине последних лет – рассматривать информационное пространство не как нейтральную технологическую среду, а как поле идеологического противостояния. Механизмы правового воздействия:

от запретительных норм к цифровому суверенитету Картина здесь неоднородная. С одной стороны, законодатель выстраивает запретительные барьеры – от требований к маркировке контента до блокировки ресурсов, распространяющих информацию, вредную для развития детей. С другой стороны, все активнее развивается позитивное регулирование, направленное на создание условий для формирования собственного, суверенного информационного контента.

Концепция информационного суверенитета занимает в этой архитектуре центральное место. Батурин, Полякова, Минбалеев и другие авторы коллективной монографии связывают правовое обеспечение суверенитета с необходимостью кодификации разрозненного информационного законодательства, накопившего за десятилетия существенный объем противоречий и пробелов [1]. Кодификация – задача не техническая, а содержательная: она требует согласования норм, принятых в разное время и исходивших из разных представлений о балансе между свободой информации и защитой общественных интересов.

Камалова, рассматривая вопросы правового обеспечения информационной безопасности в контексте развития цифровых сервисов, подчеркивает нарастающую сложность правового регулирования по мере распространения новых форматов взаимодействия пользователей с информацией [3]. Действительно, если десять лет назад основным объектом правового внимания были сайты и форумы, то сегодня регулятору приходится работать с алгоритмическими рекомендательными системами, формирующими персонализированную информационную повестку для каждого пользователя индивидуально. Возможно ли в принципе законодательно предписать, каким образом алгоритм должен ранжировать контент с точки зрения ценностной нейтральности? Однозначного ответа юридическая наука пока не предложила.

Отдельного внимания заслуживает институт цифровых прав. Дахаева, исследуя место цифровых прав в системе объектов гражданских прав, обращает внимание на незавершенность правового регулирования этой относительно новой категории в российском законодательстве [2]. Цифровые права – это не только имущественные конструкции наподобие токенов или криптоактивов, но и, в более широком смысле, права личности на информационное самоопределение, на защиту персональных данных, на доступ к достоверной информации. Именно через эту призму право приобретает ценностно-формирующую функцию: закрепляя определенный объем гарантий, оно тем самым транслирует представление о том, что считается социально приемлемым и защищаемым.

Заслуживает внимания и позиция Минбалеева, который связывает формирование экономики данных в условиях многополярного мира с проблемами правового обеспечения технологической самостоятельности [5]. Тезис не бесспорный – некоторые исследователи указывают на риск избыточной изоляции национального информационного пространства при чрезмерном увлечении суверенизацией, что может ограничить доступ граждан к разнообразным источникам знаний и культурного опыта. Здесь, прямо скажем, все неоднозначно: суверенитет и открытость информационного пространства образуют не столько альтернативу, сколько сложное диалектическое единство, требующее постоянной калибровки правовых инструментов.

Полякова и Камалова, обращаясь к проблемам формирования правовой политики в сфере применения технологий искусственного интеллекта, отмечают необходимость выработки специальных механизмов, учитывающих специфику алгоритмического принятия решений [7]. Искусственный интеллект способен как усиливать существующие ценностные искажения – например, воспроизводя предвзятости, заложенные в обучающих данных, – так и служить инструментом продвижения выверенной, соответствующей национальным приоритетам информационной политики. Двойственность этой технологии ставит перед законодателем задачу, которая пока далека от окончательного решения.

Проблемы правоприменения и перспективы совершенствования законодательства Фрагментарность – вот, пожалуй, ключевая характеристика современного информационного законодательства России. Чубукова, разрабатывая концепцию развития системы субъектов информационного права в условиях цифровой трансформации, указывает на необходимость пересмотра традиционных представлений о круге участников информационных правоотношений [10]. Действительно, если раньше субъектами регулирования выступали преимущественно операторы связи и средства массовой информации, то сегодня в этот круг входят владельцы социальных сетей, разработчики программного обеспечения, операторы больших данных и даже отдельные блогеры с многомиллионной аудиторией.

Можно заметить, что законодатель реагирует на новые вызовы преимущественно точечно, принимая отдельные федеральные законы под конкретные технологические явления – от регулирования деятельности агре- гаторов информации до требований к маркировке рекламы у блогеров. На практике это нередко проявляется в том, что нормы принимаются с определенным временным лагом относительно момента возникновения проблемы, а к моменту вступления в силу технологическая реальность уже успевает измениться.

Один принципиальный момент здесь необходимо выделить особо.

Правовое регулирование информационного пространства работает эффективно лишь в связке с несколькими сопутствующими институтами – без этой связки закон рискует остаться формальной декларацией. Речь идет не столько о самой норме, сколько о совокупности условий ее реализации:

- наличие технической инфраструктуры мониторинга и выявления запрещенного контента; - достаточная квалификация правоприменителей, способных работать на стыке юридических и технологических компетенций; - система образовательных программ, формирующих у населения навыки критического восприятия информации; - международное взаимодействие в части трансграничного характера большинства информационных угроз.

Последний пункт особенно проблематичен, поскольку интернет-среда изначально устроена трансграничным образом, а юрисдикция национального законодателя, естественно, ограничена территорией государства.

Отдельные исследователи, обращающиеся к нормативным основам регулирования информационной сферы, фиксируют несоответствие ряда действующих актов современным темпам развития информационно-коммуникационных технологий, что затрудняет правоприменение и усложняет нормативный массив в целом. Эта проблема, впрочем, характерна не только для России – аналогичные сложности переживает практически любая национальная правовая система, пытающаяся регулировать глобальную по своей природе цифровую среду.

Что касается перспектив, здесь напрашивается несколько направлений развития.

Во-первых, продолжение работы над кодификацией информационного законодательства, о необходимости которой писали Батурин, Полякова и Минбалеев [1]. Во-вторых, углубление регулирования искусственного интеллекта с учетом его возрастающей роли в формировании персонализированной информационной среды [7]. В-третьих – и это, возможно, наиболее дискуссионный аспект темы – выработка баланса между защитой традиционных ценностей и сохранением плюрализма мнений, без которого само понятие открытого общества теряет смысл.

Данные по эффективности отдельных правовых мер пока недостаточны для однозначных выводов – мониторинговые исследования правоприменительной практики в этой сфере ведутся фрагментарно, а методология оценки воздействия конкретных норм на реальные ценностные установки граждан находится на стадии становления. Это, разумеется, не означает бесполезности самого регулирования, но требует определенной сдержанности в оценках его немедленной результативности.

Заключение

Правовое регулирование информационного пространства выступает сегодня одним из ключевых механизмов воздействия на систему ценностей российского общества, действуя одновременно в двух логиках – запретительной, направленной на ограничение деструктивного контента, и созидательной, ориентированной на укрепление традиционных духовно-нравственных ориентиров, закрепленных Указом №809 [6]. Анализ доктринальных подходов, представленных в работах Поляковой, Троян, Камаловой, Минбалеева и других исследователей, показывает, что законодатель постепенно движется от разрозненных точечных норм к более системному видению информационного суверенитета [8, 3, 5]. Практическая значимость подобного системного взгляда состоит в возможности выстраивания более согласованной государственной политики, объединяющей усилия различных ведомств – от Роскомнадзора до профильных министерств образования и культуры. Фрагментарность законодательства, на которую указывают Чубукова и другие авторы, остается серьезным барьером на пути к такой согласованности [10].

Дальнейшие исследования, вероятно, должны сосредоточиться на эмпирической оценке реального воздействия конкретных правовых норм на ценностные установки различных социальных групп, прежде всего молодежи как наиболее вовлеченной в цифровую среду категории населения. Без такой эмпирической базы дискуссия о правовом регулировании информационного пространства рискует оставаться преимущественно нормативной, оторванной от фактических социальных эффектов принимаемых решений.